М. А. Новикова,

д.ф.н., проф.

(Таврический национальный

университет им. В.И.Вернадского, Симферополь)

 

Фауст и Крым

(об одном крымском стихотворении И. Бродского)

 

 

Аннотация: В статье по-новому исследуется феномен «провинциального» И. Бродского конца 1960-гг. в крымском региональном контексте. Используются методы концепт-анализа, контекст-анализа, культур-анализа и реального комментирования. Интерпретируется также фаустианский мотив.

Ключевые слова: И. Бродский, Крым, Ялта, конец 1960-х, региональный контекст, фаустианский мотив.

Анотація: В розвідці досліджено феномен «провінційного» Й. Бродського кінця 1960-х у кримському контексті. Застосовано методи концепт-аналізу, контекст-аналізу, культур-аналізу та коментування реалій. Інтерпретовано також фаустівський мотив.

Ключові слова: Й. Бродський, Крим, Ялта, кінець 1960-х, регіональний контекст, фаустівський мотив.

Resume. The paper casts an innovative look upon a phenomenon of  “the provincial J. Brodsky” (the late 1960-ties, Crimean regional context). Conceptual, contextual and cultural analytical strategies have been supported by realia comments. A Faustian motive has been explicated.

Key words: J. Brodsky, the Crimea, Yalta, the late 1960-ties, the regional context, a Faustian motive.

 

 

Прелиминарии. Непосредственным импульсом для моего сообщения послужила републикация стихотворения И. Бродского «Зимний вечер в Ялте» (1969) [1], сопровождавшаяся коротким лирико-краеведческим комментарием проф. В. П. Казарина. В комментарии акцентировались крымские реалии этого текста: «ветреная неустойчивость январского Крыма» и тот далекий уже январь 1969 года, когда Бродский «скрывался от властей» в Гурзуфе, на даче И. Медведевой-Томашевской [2].

Более отдаленным, зато неотступным импульсом были для меня строки самого И. Бродского (далее ИБ), – наиболее, пожалуй, цитируемые: «Если выпало в Империи родиться, // лучше жить в глухой провинции у моря» [3]. Строки эти многие годы повергают в недоумение не только меня, но и любого крымчанина. Как же так? Поэту ли было не знать, какие люди посещали Крым – и чем стала для них «глухая провинция у моря»? Приезжал Пушкин, всего на несколько недель, – и пережил здесь подлинную духовную и творческую инициацию, написал первую свою европейски знаменитую поэму о встрече двух миров: Запада и Востока, Ислама и Христианства, – миров неравнозначных, но равнозначимых. Приезжал Гоголь, лечиться, – и потом помянул наш степной Сиваш, и где? В «Страшной мести», одном из самых метафизических своих творений. Приезжал Чехов, тоже лечиться, – и создал на крымском материале новую притчу о блудном сыне и о кающейся грешнице, «Даму с собачкой», и новую вариацию фаустианского сюжета, своего «Черного монаха». Приезжал Куприн, порыбачить, – и написал собственную вариацию гомеровского мифа о лестригонах, да вдобавок вмонтировал в нее византийскую легенду о Господней Рыбе, уводящую к евангельским событиям Страстной недели. Приезжал Булгаков, по журналистским делам, – и вписал Крым в свой апокалипсис, пьесу «Бег». И так далее, – не слишком ли велик список этих случайностей? И не проглядывает ли в них некая закономерность?..

Попытаться хотя бы отчасти ответить на этот вопрос, исследовав «Зимний вечер в Ялте» (далее ЗВ), – такова была наша изначальная задача. Учитывалось при этом, что задачи такого рода могут быть интересны не только для литературоведения, но и для широкой регионалистики [4].

Анализ, однако, принес не столько ответы, сколько новые вопросы. В тексте ИБ обнаружилось изрядное количество «неувязок»: хронологических, топографических, персонажных. Это заставляло думать, что «неувязки» ИБ преднамеренны, что его «бессюжетный» пейзажно-лирический этюд на самом деле сюжетен и что «провинциальный» (региональный) крымский контекст (не без участия историко-литературного контекста А. Ахматовой, Б. Пастернака, М. Булгакова и др.) вывел этот сюжет на уровень, предельное – если не запредельно, – глобальный.

Проверялась эта новая гипотеза с помощью концепт-анализа, контекст-анализа, кросс-культур-анализа и комментирования реалий. Детали биографического контекста раннего ИБ (до 1972 года) восстанавливались прежде всего по мемуарам ленинградского наставника и соратника ИБ, проф. Е. Г. Эткинда [5], а также по личным воспоминаниям автора и его переписке, частично уже опубликованным [6, 7], а частично подготовленным к печати. С этого биографического контекста и следует, по-видимому, начать.

Биографический контекст. Изложим его вкратце. Итак, к январю 1969-го за плечами у ИБ уже были: 1) питерское детство на Васильевском острове; 2) 7 классов школы, оставшиеся его единственным «сертифицированным» образованием; 3) болезнь; 4) раннее стихотворчество; 5) вхождение в орбиту блестящих питерских гуманитариев (А. Ахматова, Т. Гнедич, В. Жирмунский, Е. Эткинд, и др.); 6) переводы с польского (прежде всего из К.И. Галчинского), с английского (прежде всего из Дж. Донна) и с испанского (поэты Кубы); 7) опасное, хотя и не умышленное приближение к диссидентам; статус андеграундного поэта, «широко известного в узких кругах»; 8) отсутствие штатной работы; 9) отсутствие публикаций в легальной советской печати; 10) зато 5-томник произведений ИБ, подготовленный для «Тамиздата» проф. Е. Эткиндом (1962); 11) разгромный фельетон [8], инспирировавший судебный процесс (1963) и осуждение ИБ на принудительные работы, с высылкой из города за «тунеядство»; 12) шумный резонанс в зарубежной прессе и правозащитных организациях; 13) досрочное возвращение ИБ, снятие судимости; 14) тем не менее, сгущающаяся вокруг него аура «политически неблагонадежного» и «идеологически чуждого элемента», что и приведет ИБ вскоре к эмиграции. Стоит отметить: вербально, на поверхность текста ЗВ ни одна из перечисленных политико-биографических реалий не попадет. Что же в этот текст попало?

Композиционный контекст. Ключевые концепты, как известно, в любом тексте занимают т.н. сильные текстовые позиции – инициальную и финальную. Каковы эти концепты в ЗВ?

1. Начало. Заголовок сразу же указывает на время действия: сезонное (зима) и суточное (вечер). Оба они, заметим, в высшей степени символичны. Нестандартно также их сочетание с местом действия. Традиционно – как «курортная столица» Крыма воспринималась Ялта летняя. Здесь перед нами Ялта, но не летняя, а зимняя и потому растерявшая свои «столичные» признаки, зато усилившая признаки «провинциальные». (См. дальше: «пустуют ресторации»; на рейде стоят не нарядные теплоходы или прогулочные катера, а «ихтиозавры грязные» – буксиры и плавучие стройкраны).

2. Финал. В конце последней строфы опять вводится маркер времени. Теперь это предельно конкретное, но и предельно универсальное «мгновенье». Помещено оно, однако, не в пейзажный, а в сентенциозный, притом аллюзивный контекст. Это парафраза из «Фауста» Й. В. Гете, формула из договора Фауста с Мефистофелем: «Остановись, мгновенье!». Произнеся ее, Фауст должен отдать Мефистофолю свою душу. В тексте ИБ: «Остановись, мгновенье! Ты не столь // прекрасно, сколько ты неповторимо».

3. Датировка. Резким контрастом к импозантно-зловещему, иронически-двусмысленному финалу выступает авторская датировка текста: «Январь 1969». Она бесстрастна, безлична и однозначна – так, во всяком случае, кажется при первом чтении.

Итого: на всех ключевых позициях стоят концепты либо времени, либо места. О том, откуда в столь неподходящих, непатетичных условиях мог всплыть фаустианский мотив, речь пойдет дальше.

Хронотопный контекст. Уточнить хронотоп ЗВ легче, если представить себе, что ИБ не пишет стихи, а снимает кино. Проследим за движением авторской «камеры».

Заголовок. Общий план (зимняя Ялта, вечер). I строфа. Крупный план: «камера» выхватывает чье-то лицо, потом руку с сигаретой, потом кольцо на безымянном пальце. О персонаже поговорим позднее, но где все это появляется, нам не объясняют. II строфа. Предшествующая «картинка» исчезает. Взамен спокойно-описательная фраза («Январь в Крыму») подхватывает интонацию и тему заголовка, как будто в предыдущей строфе никто ни с кем и не встречался. Далее – сентенция: «На черноморский брег // зима приходит словно для забавы <…>». Сентенцию на камеру, естественно, не снимешь. «Снят» последующий пейзаж – то крупным, то общим планом: «Не в состояньи удержаться снег // на лезвиях и остриях агавы», – но: «Пустуют ресторации». И снова крупный план: «<…> прелых лавров слышен аромат», – но: «Дымят // ихтиозавры грязные на рейде <…>».

Отметим и первые «неувязки». «Агавы», звучный иностранный фитоним, здесь неуместны. По-русски это «столетник»: растение с «остриями», но без «лезвий», к тому же, домашнее, под снегом не растущее. Забегая вперед, скажем: в III строфе так же неуместно в ялтинском зимнем кафе (или «ресторации»?) другое растение – «желтофиоль». По-русски это желтые левкои; они, наоборот, не растут в помещениях и не цветут в Ялте зимой [9]. Зато «желтофиоль» вводит многозначительную цветовую символику. На фоне черного окна и белых снежинок за ним (имплицитных, но бесспорных, причем «квадрат окна» мог придти и от К. Малевича, и от М. Булгакова) желтый и фиолетовый цвета горят тревожно и символично. Фиолетовый отсылает к А. Блоку и ко всему Серебряному веку (любимым цветом которого он был); желтый – к букету цветов в руках у булгаковской Маргариты при первой встрече с Мастером. Так же символичны благородные «лавры» (отсылка к «Бахчисарайскому фонтану»), которые в ЗВ, наоборот, отдают грязью и мертвечиной (у них «прелый аромат»).

Еще одна хронотопная «неувязка» – стилистическая: «ресторации», для 1960-х безнадежный анахронизм (как и «буфетчик» в III строфе). Своей демонстративной несовместимостью с «реальным» хронотопом ЗВ (да и самим своим стилем) они также отсылают к московским эпизодам «Мастера и Маргариты».

III строфа. Вся в целом, она и проясняет координаты времени и места, и запутывает их. В отличие от II строфы, пейзажной, здесь перед нами предстает интерьер того самого ялтинского кафе (или ресторана?): «Итак: улыбка, сумерки, графин. // Вдали буфетчик, стискивая руки, // дает круги, как молодой дельфин // вокруг хамсой заполненной фелюги». «Буфетчик» будет откомментирован особо, но и с «графином» и «фелюгой» ситуация не легче.

Дата написания ЗВ, – напомним, – 1969 год. В советских ресторанах тех лет «буфетов» не было. Были впервые появившиеся стойки и бары, но не в ресторанах, а в дорогих, т.н. «вечерних» кафе. Однако в ЗВ собеседники пьют, наливая некое спиртное из графина. В графины спирного в барах и кафе не разливали. В барах  его можно было пить за стойкой, из бокалов или рюмок; в кафе – за столиком, но поданное в бутылках. В графинах его могли подавать только в ресторанах. И кружить в надежде на дополнительный заказ мог только официант, но не бармен («буфетчик» ИБ): тот своего места у стойки не покидал.

Теперь обратимся к «фелюге». Это узкое, легкое, 2-3-мачтовое парусное судно: предназначалось оно в Средние века специально для погонь за пиратами. Поэтому парус у фелюг был особый («латинский»): остроконечный, треугольный, круто уходящий назад, что позволяло развивать большую скорость. Античность фелюг не знала, словарь Любкера [10], по крайней мере, их не упоминает. Само слово по происхождению арабское; в Крым пришло транзитом через итальянский («фелукка») и турецкий («фелюга»). В позднейшие века, особенно на Черном море, фелюги служили уже чем-то вроде морских такси: быстро перевозили товары и людей (часто нелегально) из Крыма и Приазовья в Турцию и обратно. Из крымского словаря и обихода они исчезли не позже, чем в 1930-е годы.

Следовательно, по этому хронотопному показателю встреча Поэта и его анонимного Собеседника происходит то ли за полвека, то ли за тысячу с лишним лет до написания ЗВ. Все это вынуждает присмотреться: кто же, собственно говоря, встретился в дорогом вечернем кафе? Ориентировочно – на набережной Ялты (вид на порт; декоративное оформление газонов)? В кафе, абсолютно пустом, но ярко освещенном лампами в «двести ватт»? Где столик у окна предусмотрительно накрыт на двоих, а бармен исполняет не свойственные ему функции официанта? Где цветут «несоветские» цветы и говорят на «несоветском» языке?

Персонажный контекст. Поэт (он же «я» текста) появляется в этом тексте довольно поздно – лишь к середине I строфы. Зато с первых же строк является собеседник Поэта, безымянный Некто: «Сухое левантийское лицо, // упрятанное оспинками в бачки <…>». Сразу же начинаются и «неувязки» с ним.

Суммируем все, что мы знаем из текста ЗВ об этом загадочном Собеседнике. Начнем с «левантийского лица». Левантом (букв. «местом, откуда восходит солнце») древние римляне именовали восточное Средиземноморье: от Греции и Египта вплоть до Ливана, Сирии и Палестины. Метонимически – «левантийцами» называли евреев Римской Иудеи и других прибрежных средиземноморских городов. В таком случае Собеседник прибыл на встречу откуда-то из времен от I века до н. э. до V века н. э. Поэта он поджидает, заранее заказавши столик у окна (место, самое престижное). Ждет он, по-видимому, достаточно долго: сигарету в пачке ему приходится «искать», стало быть, пачка почти вся уже раскурена. На безымянном пальце он носит старинное («тусклое») кольцо – вероятнее всего, с бриллиантом, поскольку блеск его кольца слепит. На лице у него оспины и «бачки» (маленькие бакенбарды). Оспины для 1960-х невозможны: припивку от оспы делали всем поголовно еще в раннем детстве. Бакенбарды – прическа, которую крымчане конца 1950-х и все 1960-е могли увидеть лишь в музеях да на съемках фантастико-приключенческих фильмов, типа «Алых парусов», «Человека-амфибии» и им подобных. (Из попсового «Человека-амфибии», от имени главного героя, Ихтиандра, мог, кстати, придти образ судов-«ихтиозавров».) Перед Обладателем Кольца лебезит официант (бармен?), плохо скрывая волнение («стискивая руки»), – если, конечно, он и впрямь официант или бармен, а не пришедший из нэпманско-дореволюционных времен (ср. буфетчика из «Мастера и Маргариты»), столь же анахроничный и столь же загадочный спутник этого Некоего.

На таком фоне самое трудно поддающееся объяснению – не анахронность и не атопичность Анонима, а его обращение с Поэтом. С ним он неслыханно, подчеркнуто этикетен. Ослепив его своим кольцом, пыхнувши в него дымом, он тут же «глотает дым» и «произносит <…> «виноват». По нормам речевого узуса 1960-х, так извинения не просили. Люди интеллигентные говорили «извините»; люди менее интеллигентные – «я извиняюсь». «Виноват» – стандартная речевая формула только для тогдашних «силовых структур», в разговоре подчиненного с начальником.

Вторая реплика Собеседника странна не меньше: «Налить ли вам эту мерзость?». Так люди 1960-х не говорили тоже. В более мягком варианте, вместо «мерзости», говорили «гадость», «дрянь»; в более жестком – «пойло», «дерьмо». (Вульгаризмы и жаргон только-только вошли тогда в моду среди интеллигенции – ср. трудности с переводом повести Дж. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» (1960), насыщенной крепкими и жаргонными словечками). «Мерзость» воспринималась уже как слово устаревшее, книжно-литературное; более конкретно – как отсылка на горьковские «свинцовые мерзости жизни». Помимо этого, непонятный, но бесспорно высокий статус и места действия, и Собеседника, его спецзаказ никак не согласуются с плохим качеством напитка. Кроме предположения об иронии, не исключена еще одна аллюзия: намек на вино под вымышленным именем «Цекуба». Им угощал булкаковский Пилат начальника своей секретной службы Афрания; им же Азазелло отравил Мастера и Маргариту в подвальчике на Арбате. (О гибридной семантике «Цекубы», объединившей советский «ЦК», средневековых иудейских ночных демонов, инкубов и суккуб, античную виночерпицу богов Гебу и богиню ночи, луны и колдовства Гекату, –см. [11]).

Характеристика Собеседника оказывается коллажной, во-первых, реалистически немыслимой, во-вторых. Получается либо смесь гетевского Мефистофеля, ахматовского «Владыки мрака» на новогоднем балу в «Поэме без героя», булгаковских Шполянского (секретного сотрудника из «Белой гвардии») и целой вереницы инфернальных персонажей из «Мастера и Маргариты», либо собирательный образ  масс-культовских «майоров» и «злодеев» из тогдашних кинодетективов или киноинценировок с «революционными», «нэпманскими» или «зарубежными» сюжетами.

Роль Поэта внешне проще, внутренне сложнее. Проще потому, что визуально она скромней, диалогически пассивней: состоит из одной ответной реплики («наливайте») да несобственно-прямой речи в конце (формульная сентенция о «мгновеньи»). Повествователь занимает в ЗВ гораздо больше места, чем «я»-участник сюжета. Но именно в сюжетном контексте решающая роль отведена Поэту.

Сюжетный контекст. Для начала отметим сам факт: «чистый пейзаж», «лирический этюд» у ИБ наделен, как оказалось, сюжетом, притом сюжетом  драматическим, обладающим и собственными событиями, и собственными действующими лицами. Проф. Ю. М. Лотман так и предлагал разграничивать тексты-каталоги, тексты-монологи – и тексты-сюжеты, тексты-диалоги: только вторые нельзя «переписать» реверсом, пересказать «с конца» (подробнее см. [12]). Не получится пересказа реверсом и в ЗВ. Каждая его строфа исполняет свою неотменимую, четкую функцию.

Заголовок: это пролог, хронотоп-лейтмотив. Первые строки I строфы: это экспозиция, портрет 1-го персонажа, «его». Последняя строка I строфы: это завязка; появление 2-го персонажа, «я»-Поэта;  первое предложение контакта (вспышка от кольца; временная потеря зрения и «метафизический обморок» у «я»-Поэта; первая реплика «его», Собеседника). Первые строки II строфы: интерлюдия; панорамный хронотоп «полета» над Крымом и Ялтой не то «во сне», не то «наяву». Последние строки II строфы: кульминация, возвращение в интерьер; второе предложение контакта со стороны Собеседника; «я»-Поэт его принимает. Первые строки III строфы: интерлюдия, «дружеский ужин»; у Собеседника обнаруживается не то спутник, не то двойник; «я»-Поэт оказывается на границе небытия (или потустороннего бытия): возле черного квадрата-окна и почти заЛетейских желтофиолей-асфоделей. Последние строки III строфы: развязка, выполнение Поэтом условий фаустианского договора; исчезновение всех персонажей, а также прежнего места и времени действия. Датировка текста: эпилог, документализация сюжета; выход из мира текста в мир жизни, в «затекст». На последней части (датировка ЗВ) необходимо задержаться.

Датировка. Как мы убедились, фантасмагорический (или мистериальный) подтекст ЗВ заяляет о себе гораздо раньше прямой текстовой аллюзии на гетевского «Фауста». При этом между главными персонажами ЗВ идет двойная игра. «Я»-Поэт разыгрывает роль ничем ни примечательного, будничного заезжего гостя, который не видит и не слышит вокруг себя ничего особенного, кроме «глухой провинции у моря» в глухое межсезонье. «Он»-Собеседник также разыгрывает представителя не то неких спецслужб, не то полукриминального бизнеса. Гость ему почему-то приглянулся, да настолько, что он зачем-то изображает перед ним предупредительно-смущенного хозяина.

Подобная двойная игра внутри текста приводит к тому, что и пост-текстовую датировку ЗВ мы вправе интерпретировать по-разному. В конце текста мир ЗВ аннигилировал. Исчезло все, включая само время. «Мгновенье», которое остановили, – это уже не мгновенье. Это черная дыра безвременья, провал в ничто, «квадрат окна» в вакуум. Пост-текстовая датировка, отзеркаливая пред-тексту (имени автора, заголовку), возвращает нас из мира аннигилировавшего в мир существующий. Крым опять становится Крымом, Ялта Ялтой, время – конкретным месяцем конкретного года, а «я»-Поэт – конкретным человеком, Иосифом Бродским, выскользнувшим из-под власти того, при ком он же, но как Поэт, произнес роковую формулу рокового договора. Так ли это?

Месяц. Про языческую символичность и магичность января распространяться в деталях не стоит. Это первый месяц после солнцеворота, месяц Януса – древнеримского бога раздорожий и перекрестков, в том числе, перекрестка «времён и сроков». Это и древнеславянский сечень-січень  – зияющее сечение годичного круга, которое тоже позволяет заглянуть и в прошлое, и в будущее; месяц гаданий и святочного «гостевания» мертвых, но бессмертных предков. Вспомнить детальнее стоит иную – христианскую – символику января. Его Рождественские и Крещенские события  не вовсе еще  выветрились даже из памяти советских 1960-х. На другом конце евангельского хронотопа им соответствуют Страстная Седмица, Пасха и Седмица Светлая (послепасхальная). По христианскому календарю январь – тоже время особое, но особое в духовном смысле. Это время явления Мессии в мир и отторжения Его миром; время первой личной жертвы и первых «массовых репрессий» (избиение младенцев); время последнего ветхозаветного пророка (Иоанна Крестителя) и первого пророка новозаветного (Иисуса Христа). Ужас и торжество Страстной и Пасхальной недель уже заложены в этом месяце, о чем знали и Б.Пастернак, и А.Ахматова – постоянные источники аллюзий ИБ.

Год. А что значит год 1969-й в историческом контексте ИБ? Это первый год после «событий в Чехословакии», краха иллюзий «оттепели». Но это всего лишь второй год после завершения журнальной публикации романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита» – «первого советского романа о Христе» (по отзыву, быть может, неточному, ибо ошеломленному, Архиеп. Иоанна Сан-Франциского, в миру князя Шаховского). Это уже третий год после смерти А. Ахматовой, столь многое определившей в творческой судьбе ИБ. Но это еще только четвертый год после выхода в свет ахматовской книги «Бег времени» – первой книги после 33 (!) лет «не-бытия» поэтессы для советского читателя. Это всего третий год после Международного совещания писателей в Финляндии, всего пятый – после Международной встречи поэтов в Бельгии. Ни туда, ни туда ИБ, разумеется, не ездил. И все же там и там первый раз после «холодной войны» писатели «наши» получили возможность напрямую встретиться с писателями «ненашими».

Это уже шестой год после «процесса» над ИБ, но всего только седьмой год после того, как в «Новом мире» – впервые во «всесоюзном контексте» – появилось имя Бродского (1962). Появилось лишь одной строкой и фамилией под ней, – зато строка и фамилия стояли эпиграфом к стихам самой Ахматовой. И еще один ряд дат: уже девять лет прошло со смерти Б. Пастернака (1960), между прочим, автора новейшего русского перевода «Фауста», – но за три года до того за границей публикуется роман «Доктор Живаго» (1957), а через год (1958) его автор получает Нобелевскую премию. (О ней же в последние годы жизни – полушутя, полувсерьез – заговаривала и А. Ахматова). Фальшь с истиной, смерть со славой, трагедия с победой и тут идут рука об руку.

Таков ближний ретро-контекст 1969-го года; бросим теперь взгляд на контекст «проспективный». Меньше, чем через год, получит Госпремию СССР за свою «Поэтику древнерусской литературы» Д. Лихачев; пройдут юбилеи В. И. Ленина, но и Победы; в Москве начнет печатать (растянувши этот процесс на 4 года) свою эпопею «Сибирь» Г. Марков, тогдашний председатель Союза писателей СССР, но в Киеве сделает еще попытку удержать дух «оттепели» О. Гончар,  своим романом «Циклон». Ближе к ИБ: менее, чем через пять лет (1974), из СССР будут выдворены двое – к их литературным (и не только литературным) перипетиям ИБ имел уже прямое отношение. Это будут А. Солженицын и Е. Эткинд. Первого ИБ просто не мог не читать (в т.ч. «Архипелаг ГУЛАГ») хотя бы потому, что второй из двоих,  проф. Е. Эткинд, готовил к печати в «Тамиздате» «Архипелаг», но и 5-томник стихов ИБ тоже. А еще двумя годами раньше из СССР вышлют самого Бродского.

Как видим, дата ЗВ не безлика для ИБ ни биографически, ни исторически. Фаустианский сюжет испытания: неверия и веры, безнадежности и надежды, соблазнов и личного выбора, – проходит и через нее. Но поддается ли она, эта датировка, разным интерпретациям метаисторическим?

Дата. Для чего вообще документы датируются? Как раз для того, чтобы документами стать. Это трюизм, но для ЗВ это и скрытая ловушка. Если датировка превращает «вечные» стихи в исторический документ, то ведь аналогичным образом она преображает и формулу «мгновенья»? Ироническую литературную аллюзию на классический текст она делает фактом жизненным, не только литературным, – притом фактом документированным. Для постмодерна это может быть легкой игрой. Для метафизики это весомая явь.

Такова первая из возможный метаисторических интерпретаций; вот вторая.

Документ без даты – попросту не документ. Мгновенье, «остановленное», но оставшееся «неповторимым», – это, в метафизическом плане, не просто «не-мгновенье». Оно не застыло – оно длится. Остановка мгновенья «прекрасного» означает в сюжете «Фауста» нечто совсем иное: отказ от духовного движенья в обмен на земные восторги или успехи, а, значит, духовную смерть. «Неповторимое» же мгновенье – каждое! – действительно останавливается, но где? В «небесных сферах» (Данте) вечности. (Физико-математическое обоснование этой идеи Данте см., между прочим, у о. Павла Флоренского). Духовному спасению человека этот «метафизический факт» препятствовать не может, – если только не препятствует само содержание этого мгновенья: то, чем его наполнил человек. В конце ЗВ, после даты, недаром нет точки. Стихи поэта, как и внутренняя жизнь человека, всегда остаются «открытым текстом». Личность, с христианской точки зрения, целостна, свободна и потому ответственна.  Не фаустианский сюжет «выбрал» ИБ – поэт сам выбрал этот сюжет. Выбирать варианты его продолжения (и в жизни, и в стихах) ИБ тоже  предстоит самому [13].

Заключение. Чем интересен маленький «зимний этюд» ИБ в больших масштабах религии, литературы, культуры, – отчасти выяснено. Чем же ценен он для регионалистики? Для крымского контекста?

Думается, прежде всего тем, что он загодя опроверг будущие строки ИБ: те самые, о «провинции у моря». Культуролог и без специальных выкладок скажет, что строки эти неверны: «у моря» глухих провинций не бывало нигде и никогда. Но поэт (как и его собратья-предшественники) показал это на более глубоком бытийном уровне. А именно:

1. Крым (регион) – явление органичное. Он не «сконструирован», а вырос из толщи веков, из глуби традиций.

2. Именно оттого Крым (регион) или даже «частичка» его «бытия», каждое его «мгновенье») модельны. Они не «сегмент» чего-либо, а самоценный малый космос, отражающий, вместе с тем, законы Космоса великого: его неба и «занеба» (Б.-И. Антонич).

3. Крым (регион) – модель многосферная. Он не окраина, он перекресток: пересечение разнонациональных импульсов, разноконфессиональных императивов, разновековых и разнокультурных норм. А эффект перекрестка – это эффект линзы. В ней сходится, сгущается, а потому и вспыхивает огнем все то, что в рассредоточенном виде уже таилось вокруг: в той или иной эпохе, во всем  окружающем этот регион мире.

4. Именно оттого в Крыму (как и в каждом регионе) столько броского, откровенного «буффа», – и писатели это честно запечатлели. Но оттого же в Крыму, по-имперски обозванном «провинцией», столько сокровенной, неброской мистерии, – и это было запечатлено писателями тоже.

 

Литература:

1. Бродский, Иосиф. Зимним вечером в Ялте // Иосиф Бродский // Лит.газ. + Курьер культуры. Регион. Обозрение. Крым-Севастополь. – 2010. – 15–28.01. – №1 (52).– С. 1.

2. Казарин, Владимир. Январское письмо / Владимир Казарин // Лит.газ. + Курьер культуры. Регион. Обозрение. Крым-Севастополь. – 2010. – 15–28.01. – №1 (52).– С. 1.

3. Бродский, Иосиф. Часть речи. Избранные стихи. 1962-1989 / Иосиф Бродский // М., 1990. – С. 193-195.

4. Новикова М. А. Регионалистика: вызовы и перспективы / М. А. Новикова // Уч. зап. Таврическ. нац. ун-та им. В. И. Вернадского. – Симферополь, 2005. – Том 18 (57). – №2. – С. 141-123.

5. Эткинд, Е. Г. Записки незаговорщика. Барселонская проза / Е. Г. Эткинд // СПб.: Академический проспект, 2001. – С. 91-116.

6. Новикова, Марина. Міфи та місія / Марина Новикова // К.: Дух: літера, 2005. – С. 60-66.

7. Новикова, Марина. Месяцеслов / Марина Новикова // Новый мир. – 1996. – №7. – С. 231-235.

8. Ионин А., Лернер Я., Медведь М. Окололитературный трутень / А. Ионин и др. // Вечерний Ленинград. – 1963. – 29 ноября.

9. Голодрига П. Я. Комнатные цветы / П. Я. Голодрига // Книга полезных советов: Под. ред. П. Гармаша. – Симферополь: Крымиздат, 1961. – С. 90-102.

10. Реальный словарь классических древностей по Любкеру: Под. ред. Ф. Гельбке, Л. Георгиевского, Ф. Зелинского, В. Каннского, М. Куторги и П. Никитина / Любкер [Б. и.] // СПб: Изд-е Общества классической филологии и педагогики, 1885. – С. 906-909.

11. Новикова, Марина. Что есть покой? / Марина Новикова // Collegium. – 1995. – №1-2. – С. 109-117.

12. Новикова, Марина. Самология: опыт одиночества и «посттоталитарное» воспитание / Марина Новикова // Дух і літера. – 2005. – №5-6. – С. 112-113.

13. Новикова, Марина. «Провінційний» Бродський / Марина Новикова // Сучасність. – 2010. Ч. 3-4 (Друкується).